Теория объектных отношений выросла из необходимости описать психическую жизнь в терминах отношений, а не только инстинктов. Фрейд уже отмечал значение «семейного романа», но его последователи сделали упор на характере взаимоотношений ребёнка с матерью и другими близкими. Мак-Вильямс отмечала что  «Люди с подобной ориентацией уделяли внимание не столько тому, какое желание не получило обращения в детстве, сколько тому, каковы были главные объекты в мире ребёнка, как он их переживал… и как их внутренние образы… продолжали существовать в бессознательном взрослого». Таким образом, сам объектный подход предполагает, что в основе формирования личности лежит не столько борьба инстинктов, сколько интернализация ранних отношений и создание внутренних образов значимых других. Качество этих первичных отношений определяет характер последующей психической структуры: если объекты были надёжны и последовательны, «Я» организуется в себя устойчиво, а если опыт ранен и непредсказуем, разные части «Я» остаются разобщёнными.

Собственное «Я» в данной парадигме понимается как динамическая, множественная система репрезентаций, а не как единая изначальная сущность. Ребёнок начинает со смешанного состояния слияния с матерью и постепенно «собирает» своё «Я» через опыт сепарации и индивидуации. На практике это значит, что в психике складывается несколько версий «Я» - например, «Я, когда мама меня любила» и «Я, когда мама меня оставляла», - которые со временем интегрируются в цельный образ. Как отмечает Мак-Вильямс, при описании личности важно учитывать два измерения: уровень организации (невротический, пограничный или психотический) и характерологический тип, причём каждое сочетание характеризуется своим набором тревог и защит. В благоприятных условиях эти фрагменты «Я» постепенно соединяются, и человек обретает устойчивое ощущение себя. Однако если ранний опыт нестабилен или травматичен, «Я» оказывается фрагментарным, что может привести к феномену диффузии идентичности - отсутствие непрерывного и однородного самочувствия. В таких случаях даже простые события могут «ломать» самоощущение: человек то чувствует себя хорошим, то сразу начинает ощущать себя плохим, потому что внутренние части «Я» и «объекта» не связаны.

Центральным механизмом защиты в этой теории является расщепление. При нём предметы (и собственное «Я») воспринимаются или как исключительно хорошие, или как исключительно плохие. Это избавляет от невыносимой амбивалентности, но ведёт к чёрно-белому мышлению. Кернберг описывал, что у пограничной организации возникает именно «устойчивая нестабильность» личности (Кернберг, 1975): состояние, которое хорошо понимается через призму постоянного переключения между крайними образами «Я» и «объекта». Под влиянием этого механизма пациентам свойственно видеть людей то полностью добрыми, то полностью злыми, без промежуточных оттенков. Идеализация и обесценивание выступают как частные формы такого расщепления: либо «другой» наделяется всеми положительными качествами, либо всеми негативными. Проекция и проективная идентификация в эту картину вплетают перенос внутренних чувств на «объект»: к примеру, агрессивные или беспомощные части «Я» могут бесследно переходить во внешний мир через восприятие «внутреннего врага». Интроекция же - обратный процесс: ребёнок бессознательно «впитывает» в себя образ заботливого или враждебного другого, что служит развитию эго. Все эти механизмы иллюстрируют: психика пытается уравновесить свои части путём обмена внутренним содержанием с образом «другого».

Внутренние конфликты по теории объектных отношений - это  борьба за целостность личности. Например, человек испытывает необходимость близости и поддержки, но одновременно боится потерять свою автономию и раствориться в другом - вот пример конфликта «зависимости vs автономии», типичного для пограничных и нарциссических структур. Аналогично, напряжение между агрессией и либидо выходит на первый план: объектные теоретики подчёркивают, что агрессия участвует в формировании отношений не меньше либидо, и её подавление ведёт к искажениям опытов любви. Внутри «Я» это может выражаться как постоянная борьба между чувством любви и волнением обиды или вражды по отношению к близким. Наконец, конфликт идентичности состоит в желании иметь единое стабильное «Я» и страхе перед собственной фрагментацией. В целостном «Я» разные аспекты интегрированы, но у больного они ведут себя как отдельные «состояния» с резкими перепадами. Проще говоря, главная задача психики – преодолеть собственные «внутренние разрывы» и научиться включать в себя и позитивное, и негативное, находя смысл в их сосуществовании.

Нарциссическая структура иллюстрируется следующим видом нарушения объектных отношений: здесь «другой» утрачивает свою самостоятельность и становится лишь средством поддержания нарциссического «Я». В терминах теории объектных отношений это означает, что пациент «инструментализирует» других для наполнения или подтверждения себя. Шварц-Салант замечал, что раньше «нарциссические расстройства личности неизлечимы… из-за непроницаемого барьера, называемого нарциссической защитой, который служил пациенту главным препятствием для установления… эмоциональных отношений» (Шварц-Салант, 1982). Этот «барьер» – отчуждение от собственных ранних чувств – делает отношения поверхностными: пациенты испытывают других людей только в той мере, в какой те подтверждают их самооценку. Внутри «Я» при этом может происходить постоянное колебание: оно либо переживается как грандиозное и всемогущее, либо как глубоко опустошённое. При такой патологии терапевтическая задача – постепенно разрушать этот защитный фасад нарциссического величия, позволяя пациенту столкнуться с собственными уязвимостями; это нередко требует терпения и построения безопасной эмоциональной связи в терапии, что само по себе является контр-трансферной работой.

С позиций юнгианского анализа представление об объектных отношениях претерпевает существенное углубление, поскольку в него вводится дополнительное измерение архетипического порядка, позволяющее рассматривать внутренние отношения субъекта не только как продукт индивидуальной истории и раннего взаимодействия с реальными значимыми фигурами, но и как выражение универсальных, структурирующих психику образов, укоренённых в коллективном бессознательном, вследствие чего любое переживание другого неизбежно оказывается насыщенным символическим содержанием, выходящим за пределы конкретной биографической ситуации. В этой перспективе объект перестаёт быть лишь интернализованной фигурой родителя или значимого другого, превращаясь в носителя архетипического смысла, который, проявляясь в переживаниях субъекта, организует его эмоциональные реакции, ожидания и бессознательные сценарии взаимодействия, так что, например, образ матери-объекта может одновременно функционировать как личный опыт заботы или её дефицита и как проявление архетипа Великой Матери, включающего в себя как питающий, защищающий аспект, так и поглощающий, подавляющий, что придаёт амбивалентности отношений глубинный и универсальный характер.

В этом же контексте конфликты, возникающие в сфере близости и дистанции, зависимости и отвержения, могут рассматриваться не только как результат противоречивого опыта ранних отношений, но и как выражение более фундаментальной динамики столкновения с архетипической Тенью, которая воплощает в себе отвергнутые, вытесненные или непринятые аспекты личности, проецируемые на другого и тем самым превращающие межличностные отношения в арену внутренней борьбы, где другой человек переживается как носитель как притягательных, так и пугающих качеств, вызывающих одновременно стремление к слиянию и импульс к отталкиванию. Таким образом, напряжение в объектных отношениях приобретает символическое измерение, в котором каждая конкретная ситуация оказывается включённой в более широкий контекст психического развития, связанного с необходимостью интеграции противоположных тенденций.

Такой взгляд позволяет рассматривать собственное «Я» не как статическую совокупность интернализованных отношений, а как динамическую систему, находящуюся в процессе постоянного преобразования, где личные переживания выступают лишь поверхностным уровнем, под которым разворачиваются более глубокие процессы, направленные на достижение целостности, что предполагает не устранение внутренних противоречий, а их осознание и постепенное соединение в рамках процесса индивидуации, благодаря чему конфликты утрачивают исключительно патологический статус и начинают восприниматься как необходимые этапы внутреннего развития, раскрывающие потенциал личности и придающие смысл её переживаниям.

В итоге теория объектных отношений предлагает рассматривать формирование собственного «Я» как процесс постепенной интеграции интернализованных отношений, в котором личность собирается из разрозненных аффективных и репрезентативных фрагментов опыта, находящихся в напряжённом взаимодействии друг с другом, причём основные внутренние конфликты разворачиваются не столько вокруг отдельных импульсов, сколько вокруг полярных аспектов этих отношений, требующих удержания и соединения. При этом добавление архетипического уровня позволяет увидеть, что за личными историями взаимодействия скрываются более универсальные паттерны, вследствие чего терапевтическая работа направлена не только на ослабление симптомов, но и на более глубокую интеграцию противоположных начал, проявляющихся как в индивидуальном опыте, так и в символическом измерении психики. Практически это означает, что в процессе терапии внимание уделяется тем внутренним объектам, которые постоянно актуализируются в диалоге, и через эмпатическое присутствие и аналитическую работу пациент постепенно начинает связывать ранее расщеплённые переживания, что особенно важно при пограничных и нарциссических структурах, где способность к интеграции изначально нарушена, а потому конечной задачей становится формирование более целостного «Я», способного выдерживать амбивалентность и одновременно переживать любовь и агрессию без разрушения внутреннего единства.